Габрыэль Гарсія Маркес. Невядомы варыянт апавядання “Самалёт спячай прыгажуні”

Наперадзе выходныя і не найлепшае надвор’е, таму мы вырашылі прапанаваць вам цікавае чытво. Сёння “Будзьма” публікуе адзіны рускамоўны пераклад ранняй рэдакцыі цудоўнага апавядання Габрыэля Гарсіі Маркеса “El avión de la bella durmiente”, надрукаванага ў далёкім 1982 годзе ў кубінскай газеце “Diario de la juventud cubana”.

Gabriel García Márquez Габрыэль Гарсія Маркес

Апавяданне Маркеса заўважыў і захаваў дацэнт кафедры фармакалогіі Гарадзенскага ўніверсітэта Уладзімір Пятровіч Удавічэнка. А перадгісторыю публікацыі гэтага апавядання апісаў Віктар Марціновіч у сваім тэксце “Маркес у падарунак”.

Дарэчы, любы ахвочы можа супаставіць гэтую версію апавядання, якую знайшоў і пераклаў Уладзімір Удавічэнка, з разгорнутай (але не такой прыгожай) версіяй, якая ўвайшла ў афіцыйную спадчыну Маркеса.

Прыемнага чытання!

 Gabriel García Márquez

EL AVIÓN DE LA BELLA DURMIENTE

САМОЛЁТ СПЯЩЕЙ КРАСАВИЦЫ

Она была прекрасна — гибкая, с нежной кожей цвета хлеба и глазами цвета зелёных миндальных орехов, с гладкими черными волосами до спины и с аурой восточной античности, которая в равной степени могла быть и боливийского, и филиппинского происхождения.

Одета она была с изысканным вкусом: рысиный жакет, шёлковая блузка с едва заметными цветками, желтоватые льняные брюки и удлинённые туфли цвета пурпурной бугенвиллеи.

«Это самая красивая женщина, которую я видел в своей жизни», — подумал я, заметив её в очереди на посадку в самолёт, летящий в Нью-Йорк из аэропорта Шарля де Голля в Париже. Я пропустил её вперёд и когда нашёл место, указанное в моём билете, то обнаружил её устраивающейся на соседнем. Почти не дыша, я спросил себя, кому из нас двоих больше не повезло в этой пугающей случайности.

Она устраивалась так, будто собиралась прожить на этом месте долгие годы, раскладывая вещи по своим местам в таком образцовом порядке, что её место стало похоже на хороший дом, где всё под рукой. В это время стюард предложил нам шампанское. Она не захотела и попыталась что-то объяснить на зачаточном французском. Тогда стюард заговорил с ней по-английски, она поблагодарила его с лучезарной улыбкой и попросила стакан воды, а также чтобы её ни в коем случае не будили во время полёта. После этого она открыла лежащий на коленях большой квадратный несессер с углами, окованными медью, как у старушечьих дорожных сундучков, и проглотила две золотистые таблетки, которые выбрала среди множества разноцветных в шкатулке. Она делала всё методично и тщательно, как если бы не существовало ничего, чего бы не было предусмотрено ею заранее начиная с рождения. Наконец она выбросила салфетку в угол окошечка, не разуваясь, до пояса накрылась пледом и полусогнувшись, почти в позе плода, спала беспробудно, без вздохов, без малейшего изменения позы, пугающих семь часов и еще двенадцать минут, во время которых происходил наш полёт в Нью-Йорк.

Я всегда считал, что нет ничего прекраснее в природе, чем прекрасная женщина. Невозможно было сбежать от очарования этого сказочного создания, спящего рядом со мной. Это был такой крепкий сон, что на какое-то время я испугался, что эти две таблетки были приняты не чтобы уснуть, а чтобы умереть. Я многократно, сантиметр за сантиметром, осматривал её, и единственным признаком жизни, который удалось обнаружить, были тени снов, прохаживающихся по лбу, словно облака, отражающиеся в воде. На шее у неё была цепочка, изготовленная настолько тонко, что почти терялась на золотистой коже, превосходной формы уши не имели отверстий для серёг, на левой руке было гладкое кольцо. Так как на вид ей было не более 22 лет, меня утешила мысль, что оно не обручальное, а лишь свидетельство временной и счастливой помолвки. Она не пользовалась никакими духами, её кожа сама источала тончайший аромат, который не мог быть ничем иным, как естественным ароматом её красоты. «Ты во сне подобно кораблю в море», — думал я, пытаясь вспомнить полностью незабываемый сонет Херардо Диего.

«Знать, что ты спишь, уверенная, спокойная, источник верный непринуждённости, чистые линии, так близко от моих скованных рук». Действительность была до того похожа на сонет, что через полчаса я полностью восстановил его в памяти до самого конца. «Как ужасно рабство островитянина, я мучаюсь без сна, в исступлении, средь скалистых берегов, корабли затеряны средь моря, а ты затеряна во сне».

Однако в течение пяти часов полёта я настолько внимательно и с таким безысходным трепетом созерцал спящую красавицу, что неожиданно понял, что моё состояние было не сонетом Херардо Диего, а совсем иным творением мастера современной литературы — «Домом спящих красавиц» японца Ясунари Кавабаты. Мне было нелегко вспомнить этот прекрасный роман, но я, во всяком случае, оторвался от созерцания спящей в самолёте красавицы. Несколько лет назад в Париже писатель Ален Жоффруа позвонил мне, чтобы сообщить, что хотел бы представить мне своих гостей — японских писателей. Единственное, что я знал до этого о японской литературе, кроме печальных айкэй для получения степени бакалавра, были некоторые рассказы Юничиро Танизаки, переведенные на испанский. В действительности же всё, что я знал точно о японских писателях, — то, что все они рано или поздно кончали жизнь самоубийством. Впервые я услышал о Кавабате, когда в 1968 году ему была присуждена Нобелевская премия, и тогда я попытался прочитать кое-что из его произведений, но они не взволновали меня. Немного позднее он сделал харакири, так же, как в 1946 году после нескольких неудавшихся попыток это совершил известный романист Осану Дазаи. За два года до Кавабаты и тоже после нескольких неудавшихся попыток романист Юкио Мисима, который является, пожалуй, самым известным на Западе, сделал полное харакири после патриотического обращения к солдатам императорской гвардии.

Таким образом, когда мне позвонил Ален Жоффруа, первое, что я вспомнил, — это культ смерти у японских писателей. «С большим удовольствием приеду, — ответил я Алену, — но с условием, что они не покончат с собой». И действительно, они не покончили с собой, мы провели восхитительный вечер, за который я лучше всего осознал именно то, что они все были сумасшедшими. Они были согласны с этим. «Потому-то мы и хотели с тобой познакомиться», — ответили они мне. Под конец они убедили меня, что у японских читателей нет ни малейшего сомнения в том, что я — японец.

Пытаясь понять то, что они хотели мне сказать, я на следующий день пошёл в один из специализированных книжных магазинов Парижа и купил книги всех авторов, которые там были: Сюсаку Эндо, Кэндзабуро Оэ, Ясуси Иноуэ, Акутагава Рюноскэ, Масудзи Ибусэ, Осаму Дазаи, и, естественно, Кавабата и Мисима. Почти целый год я не читал ничего, кроме них, и теперь я тоже убеждён: японские романы имеют что-то общее с моими. Что-то, что я не могу объяснить, что-то, что я не ощутил в жизни этой страны во время моего единственного визита в Японию, но что лично мне казалось более чем очевидным. Однако единственным произведением, которое мне понравилось как написано, был «Дом спящих красавиц» Кавабаты, в котором рассказывалась история о необычном жилище в предместье Токио, где старые буржуа платили огромные деньги, чтобы насладиться последней любовью в наиболее изысканной форме: провести ночь, созерцая самых красивых девушек города, которые, обнажённые и усыплённые, лежали в этой же кровати. Они не имели права их будить и даже касаться их, но они и не пытались, потому что самым целомудренным удовлетворением этого старческого развлечения была возможность мечтать рядом с ними.

Я пережил подобное рядом со спящей красавицей в самолёте, летящем в Нью-Йорк, но оно меня не обрадовало. Напротив, единственным, чего я ждал в последний час полёта, было желание, чтобы стюард разбудил её и я смог вернуть себе свободу и, может быть, даже молодость. Но этого не произошло. Она проснулась лишь тогда, когда самолёт приземлился, привела себя в порядок, встала, не взглянув на меня, первой вышла из самолёта, затерявшись в толпе навсегда. Я продолжил полёт до Мехико, гоня прочь первую тоску по её красоте, рядом с местом, ещё тёплым после её сна, не имея возможности выбросить из головы то, что мне говорили в Париже о моих книгах сумасшедшие писатели. Перед посадкой мне дали иммиграционную карточку, и я заполнил её с чувством горечи. Профессия: японский писатель. Возраст: 92 года.

© V. Vdovichenko (русский перевод)